Нет бесполезнее народа,
Чем оптимистов череда,
Что пруться напролом без брода,
С улыбкой до ушей всегда.

Пусть кишка моя тонка,
В ней дерьма полно пока,
За сектантство и гордыню -
Обосру наверняка!

Да, век наяривает лихо,
Подставь ушат, да поспевай,
Когда б мы не хватили лиха,
То ныне рот лишь разевай,

Но нет, не помнят, всем покойно,
Трепещет голубая даль,
И строем поколенье стройно,
Бредёт, отринувши печаль,

Все протестуют, голосуют,
Впервые вдоволь колбасы,
Все хорошо, тепло, не дует,
Не бьют – вибрируют часы,

Европ витает дух приятный,
Конечно ж, мы из тех князей,
Сотрёт историк деликатный,
Происхожденье из грязей,

Пророк восстал. Сидит – не внемлет
Он охуел уже давно,
Ведь обходя моря и земли,
Узрел окрест одно …

Столярничая, невзначай,
Найдешь случайно озаренье,
Загнав блестящей бритвы край,
В ладонь. И кровь своим теченьем,

Температурой, теплотой,
Так славно мне напоминает,
Что я живой! Живой! Живой!
Кровь есть ещё, раз вытекает,

Есть сила, есть внутри напор,
Есть краски, яркие, густые,
И сколько их! И не простые,
Не налететь бы на топор!

Остановил, закрыл, заставил,
И мажу йодом раны край,
Всего-то, руку вдруг поранил,
Столярничая, невзначай…

Вот, помню, классе где-то в пятом
Явилось ясно, словно день,
Что не бывает мирным атом,
А «миротворцы» – поебень.

Слышу давно все твои барабаны,
Пыльные бури и топот в саваннах,
Я никогда не подсчитывал страны,
А у тебя их так много и разных!

Это судьба, если ты уже снишься,
Не побоюсь, часто было похуже,
Определись, сообщи, если нужен,
Ты то, уж точно, ко мне не примчишься?

Значит, опять соберу свою сумку,
Карты, железки, коробочку чаю,
В небе поймаю шальную попутку –
Африка, жди, я уже вылетаю!

Весна в России — больше чем весна,
Капель и ледоход — для пейзажистов,
У нас иною страстию поражена,
Волна взволнованных весною реваншистов.

Чу! Помнишь, Васька, верный пулемет?
И Зимний и Кронштадт и продразверстку?
А как отец народов смотрит? Мёд!
Врагов — на колыму за зерен горстку!

Товарищу товарищ — человек и брат,
Соседей — в просеку и спички за копейку,
А сам то, вот в складу лазейку,
Проковырял, стоварился и жутко рад.

И не обидно быть беззубыми страной,
Когда на страже черных ртов — ракеты,
И всяк в тридцатые не сгинувший и свой,
Чадит такие же без фильтра сигареты.

Перед зимою — журавлиный клин,
Зима с ужасной организма перестройкой,
И память генная,… немецкий кокаин,
Опять забьет весною струйкой бойкой.

Это годичной давности, но в паре месть почему-то цитируют.

Где-то в далекой центральной России,
В стареньком доме, что строил мой дед,
Стены прогнили и покосились,
Крёстная только, жильцов больше нет.

Сад в запустенье, из яблонь десятка,
Живы, не ссохлись, три или две,
Нет огурцов на неполотых грядках,
Дедов верстак утопает в траве.

Века всего простояв половину,
Четверть уже, – без построивших рук,
Дом доживает, готовится сгинуть,
В воспоминаниях является вдруг.

Тётя моя, тяжело в нем зимует,
Пишет, отравлена речка Сосна,
Может продаст, а потом будь что будет,
C домом – последняя эта весна…




Очень сбивчиво, извините.

Позабыв про стыд и страх,
Старый трюк покажет власть:
Усидит на двух хуях,
Рыбой яростно давясь.

Снилось – умираю,
Заболев наскрозь,
Тихо так стенаю,
Тощий ровно гвоздь.
Не зову, не ною,
Не прошу, не жру,
Весь такой спокоен,
И к утру – умру.